На демарш В. Салыгина ответ последовал незамедлительно, правда, на местном уровне. С, Стороженко сказал, что «не он брал меня на работу и не ему меня увольнять».

В. Салыгин продолжает называть С. Стороженко «палачом, причастным к осуждению невинных людей». Напомним, речь идет о событиях 1981 года, когда С. Стороженко работая следователем прокуратуры, якобы истязал в глухих застенках некоего свободомыслящего профессора-историка Анцупова, всячески глумился над ним и с кровожадным сладострастием заставлял ходить в резиновых сапогах.

С. Стороженко: «Понимаете, «демократ» Салыгин появляется на экранах, чтобы запретить мне работать, (это, между прочим – запрет на профессию), запретить мне входить в зал облсовета, запретить мне комментировать события в городе и области и вообще запретить говорить о демократии, этике и праве. Я хочу сказать Василию Салыгину, что на то и щука в реке, чтобы такой жирный карась, как он, не дремал. Парадоксально, но в данной ситуации я – инакомыслящий. В этой оси конфликта , который раздувает Салыгин, я – диссидент, я думаю не так, как он. И это ему не нравится».

С. Стороженко не нравится В. Салыгину вот уже пятнадцать лет, как подчеркивает замгубернатора. До такой степени не нравится, что тот не поленился и раскопал события почти тридцатилетней давности, связанные со С. Стороженко. А он, раз пошла такая пьянка, пообещал представить депутатам на сессии облсовета документы по делу Анцупова. И тогда станет понятно, кто такой В. Салыгин и посмертно опекаемый им историк, который никакой не профессор, а злобный клеветник, и забрали его тогда с каких-то садовых работ в принадлежащих ему по праву резиновых сапогах.

С. Стороженко собирается доказать, что за время службы в прокуратуре не посадил ни одного невинного человека. Можно не сомневаться, это ему удастся сделать, почему бы и нет. К глубокому разочарованию В. Салыгина может статься, что не все советские следователи были сволочами, и не все ученые в резиновых сапогах боролись с тоталитарным режимом. Вопрос другой – дадут ли С. Стороженко сказать на сессии слово в свою защиту.

Вот, извольте, еще один экскурс в дни минувшие. Люди, имевшие честь быть лично знакомыми по работе с В. Салыгиным в 80-е годы, вспоминают, что в то время он, простой шофер грузовой машины, возил макулатуру и талоны на книги. Если кто помнит, любой советский гражданин, сдавший в определенном месте определенное количество бумаги, взамен получал талон, за который ему в жуткой давке вручали дефицитное издание Дюма, Фейхтвангера или Мопассана. «Вася был до крайности неприятным, необязательным человеком, возил макулатуру и вечно что-то свое обдумывал, суетливо что-то прикидывал. Эти талоны несчастные… кто его знает, что он с ними делал, но он постоянно что-то химичил, куда-то их девал, всю дорогу уговаривал подождать и тому подобное».

Известный в узких кругах историк Анцупов мертв. Но власть, хотя она жива, кажется еще более мертвой, чем он. Теперь В. Салыгин, как истинный исполин духа, вершит судьбы целой губернии. На смену талонам пришли сотни тысяч людей, нуждающихся в помощи. И вот что мы имеем в исполнении подобных чиновников, вот какой город мы получили. Харьков превратился в описанную Музилем страну Каканию, край обобщенный, лишенный конкретности, сведенный к нескольким фундаментальным ситуациям. Ироническую модель империи, по Кундере.

Хорошо говорить о демократии, не зная, что это такое. Томас Джефферсон, 3-й президент США, автор Декларации Независимости, тоже говорил и, несмотря на исповедуемые им демократические принципы, был крупным плантатором-рабовладельцем. Однако, плюс ко всему, он был великим реформатором, деятелем огромного ума и таланта. Противоречивого и гигантского ума. Благодаря чему снискал уважение и восхищение врагов, а это многого стоит. Сравнивать его с мелкими бесами, которые завелись в «междуящичном пространстве» Харькова, уместно только в узком смысле, очень условно, имея в виду наличие противоречий как причины внутреннего и межличностных конфликтов. Наши Джефферсоны имеют официальное хождение на этом клочке земли, как некогда в странах Азии и Африки имели хождение моллюски каури, заменявшие денежную единицу. Этих людей вскоре позабудут, как забыли в 19-м веке ни в чем не повинных моллюсков. Эти люди тоже не виноваты, что родились равнодушными и глухими, как моллюски.

Исторические свидетельства, кои, видимо, не чужды были почившему Анцупову и ныне здравствующему председателю облсовета, повествуют еще кое о чем. Например о том, что И. Сталин в годы младых революционных странствий знавал специфические унижения от более опытных соратников. Виной всему были носки Кобы, вонявшие так, что в головах большевиков притуплялись тезисы классического марксизма вплоть до полного его исчезновения. Йоське неоднократно, в порядке партийной дисциплины, предлагали постирать носки, а еще лучше выбросить. Но упрямый кавказец, сын колченогого сапожника, предпочитал дождаться революции; вяло отшучивался, скрывая досаду на избалованных интеллигентов. Словом, затаил обиду. Перед ним встала мучительная нравственная дилемма: продолжать и дальше ездить по миру в носках, ограничивающих ему доступ на конспиративные заседания, где Ленин и Троцкий любили первым делом скинуть башмаки, или избавиться от носков раз и навсегда. Первое эстетически разлагало революционное движение, второе попирало достоинство Сталина – это значило бы, что он признал свою нечистоплотность, и что носки действительно благоухают, привлекая внимание царской охранки. Впоследствии, став единовластным правителем Страны Советов, «замечательный грузин» прозаически расстрелял тех, кто были свидетелями его позора. Разумный выход из положения – физически устранить терзающее душу прошлое.

Ничем не примечательное прошлое, доставшееся В. Салыгину, по-своему не дает ему покоя. Гордостью за взлет с самого низа социальной пропасти сыт не будешь. Тревога и беспокойство. Несколько высших образований – каприз. То не стыд соматической неполноценности – скорее, ущемленная гордыня, червь собственной недостаточности, память о безвестном прозябании за баранкой. В то время как ненавистный С.Стороженко уже тогда был выше него и строил погоду в прокуратуре, миловал и чинил расправу. Это нестерпимая обида, поверьте. Комплекс Наполеона, выпущенный на свободу и снабженный властью, вещь катастрофически разрушительная, но прежде всего это путь к саморазрушению. Теперь это диковинное свойство вопиет и взывает к Президенту. Нет повести печальнее на свете.